А люди-то играют во взрослых!.. Непонятно. Мне без малого 25, а все вокруг меня пытаются убедить, что “пора браться за голову“… странно. “Ну ведь когда-то ты вырастешь!” Не знаю. Я слишком замариновался в своих идеях и ощущаю себя зверски молодым, свободным. Прямо сейчас. Просто, немного, по-другому, чем многие Вы. Я уже давно не смотрю на мир через призму стакана, у меня не стоит цели жениться и мне не нужны лишние деньги. Всё это уже не моё. И, я думаю, что никогда не было в моих планах.

Да, у меня до сих пор нет машины, квартиры, больших денег и перспективной работы. Скорее всего, лишь потому, что я этого никогда искренне не хотел. Не стремлюсь. Это была не моя мечта. Я думаю, у меня есть что-то другое, более важное, полезное. Моё.

Другой вектор.

Впервые за очень долгое время – я ощущаю себя счастливым. По-настоящему. Странно и удивительно, что это прорезалось только с твоим появлением в моей жизни. Легко. И я не знаю куда всё это приведет нас и как долго будет продолжаться… не хочу думать о будущем. Только – мы. Здесь и сейчас. Очень нежная, женственная. Безумно талантливая. Чёрт возьми, она первая, кто у меня не курит. Она настоящая, живая. Ха! Она даже волосы не красит. Как и все гениальное – чиста в своем изначальном.

Искренне не понимаю, как я позволил себе потерять это чувство. Повернуть не туда. Разве мне нужен был этот опыт?

Приходит белая полоса, проходит – черная. Изрядно измазавшись во всем этом – я словно отмылся: вновь щурюсь на солнце, глотаю соленый воздух. Мы дышали морем. И я сейчас смеюсь. Опять. Что-то во мне застоявшееся хрустнуло, ушло. Ведь я так долго ее ждал – хоть и не знал, как она будет выглядеть, не знал имени ее. Я ждал и надеялся. И все потраченные старания, время, силы – однажды вознаграждаются. Из тени на свет.

Спасибо небу.

Теперь-то я двигаюсь в верном направлении. Не один.

Вместо эпиграфа:

В качестве орудия самоубийства – выбрал любовь женщины… убивает медленно, но наверняка.

(с) Игорь Сиволоб

Каждый человек хотя бы раз в жизни должен сыграть Ва-Банк: поставить всё и… проиграть.

Чтобы знать истинную ценность всего того, что имеешь: любовь, друзей, знакомых, связи и время – надо однажды всё потерять. Всё и сразу. Когда каждое твоё слово приравнивается к годам жизни и любое действие может привести к полному краху: моральному, духовному или, если повезет, материальному, тогда и наступает тот самый осязаемый момент утраты. Когда падать ниже уже некуда, когда ты снова улавливаешь те запахи, нотки и мысли, которые у тебя были год-два-пять назад, когда тебя судьба откинула, вышвырнула из жизни и предложила начать все заново.

Судорожно стараясь выбросить всё это из головы – только об этом и думаешь. Отвлечься не получается. Подсознание шалит, вываливает всё это на тебя и ты корчишься в приступах вегето-сосудистой дистонии, в панических атаках и истерии, не имея никакой возможность заснуть и хотя бы немного отдохнуть от всего этого. Давление бросает твое тело в шторм, в голове гупает пульс и где-то в твоей середине, в кромешной тьме и пустоте, словно бабочка под чьими-то ладошками, трепыхается сердце.

Словно тебя опустошили, медленно, на протяжении нескольких месяцев, в противовес твоим намёкам, просьбам и мольбам. А ведь больно было практически с самого начала – а ты всё тешил себя надеждами, прощал да прощал. И получается, что во всём виноват сам. Ведь Каренину под поезд никто не толкал.

Из всего этого получаешь только бесценный опыт, истинное знание о людях и один важный жизненный урок – любая, даже самая обыденным вещь, предмет или лицо – не просто кусочек твоей периферии… это и есть – ты и твоя жизнь. В конкретный момент времени. И это не философия – это школьная банальщина, знание о которой стирает повседневность.

Почему, когда всё рушится на корню – начинаешь остро ощущать необходимость хотя бы раз еще попить вот из той её чашечки, посмотреть из её балкона вниз, проехаться через весь город или еще раз подразнить её кошку? От тебя отрываются огромные пласты жизни – оставляя глубокие раны и ссадины. Мне советуют, что надо черстветь и спокойнее ко всему относится: новый век, новые правила… Неужели, чтобы тебя полюбили по-настоящему – впору быть последним ублюдком? Неужели весь этот сырой и бесчувственный Запад, действительно пришел?

Забота никому не нужна. Никому не нужны чувства. Людям чуждо сострадание. Каждый сам за себя и если, не приведи Господь, тебя кто-то возьмет за руку и по-настоящему посмотрит в глаза – это уже акт отчаяния, это ограничение свободы. Они назовут тебя старым, консерватором и человеком, который ничего не понимает. Ты ни черта во всём этом не понимаешь – единственное, в чем они правы.

И самое страшное в такой ситуации – жить в маленьком городе. Где каждый второй обязательно посчитает нужным найти тебя и доложить (а то и несколько раз, из разных источников): “ты знаешь, я её видел с тем” или “о, боже, что же она там выделывала – ты бы только видел” или “она так хохотала и так была счастлива… без тебя”. Не хочется спекулировать словом “боль” – но это самое неприятное, что можно слышать. Убийственные слова.

И еще… Я очень сильно боюсь сегодняшнего вечера.

Вот я выйду из подъезда… а что дальше?

Куда идти?

Его звали Бэн. У него были длинные седые волосы, старая собака и 20 долларов до конца недели. Всю свою жизнь он занимался тем, что ненавидел свою работу. Ни друзей, ни жены, ни детей. Когда-то он был влюблен, а впрочем он и сам здорово сомневался. Одиночество и тишина. Его всегда видели с уже наполовину пустой бутылкой виски. Он улыбался солнцу и иногда играл на губной гармошке. А потом он умер и никто не заметил.

Я завидую Бэну, как когда-то завидовал рыбам.

Я не люблю большие скопления народа. Мне всегда душно в маленьких и густо заставленных человеческими тушками помещениях. Может быть это след из далекого детства, когда мне стало хреново прямо на выставке восковых фигур. Помню лишь кругом Гитлер, Сталин, а у меня не хватало воздуха. Со стороны это, наверное, напоминало рыбу на суше. Ртом откусываешь воздух. Жутковато.

С тех пор я ненавижу восковые фигуры, выставки, политику, ну и большие количества людей.

Ко всей своей любви к Голландии, я врядли смог бы там жить.

Был пятничный вечер, когда я попал на чей-то день рождения. Полуподвальный зал забитый битком людьми. Было дико накурено. Дым стоял так, что свежий воздух глотнуть можно лишь стоя на коленях. Мрачное место самовлюбенных ублюдков (пользуясь случаем – привет! и ради бога, не зовите меня туда больше…) и слишком модных пустотелых смазливых девочек-сучек, которых, впрочем, я бы выебал.

В углу комнаты на ненастроенной гитаре гнусавил какой-то чувак. Его лицо было мне знакомым, казалось, что мы с ним когда-то пили. Но он совсем не понравился “… я так любил тебя, а ты оставил меня…”. Люди с такими текстами – мне не могут нравится.

Оглянулся.

В этом дне с отбросами не было барной стойки и высоких стульев. Только столики. И ни к кому не хотелось подсаживаться. Я бы плюнул соплями, но все-равно никто, к сожалению, не заметит. Дико прижало уйти, но мысли о бесплатном виски и портвейне, а также общий перегар затоптали эту минутную слабость куда-то в угол моей башки. К тому же какой-то урод крикнул мое имя.

- Привет, садись…

Я что-то промямлил в ответ и сел. С ним были две, в принципе, симпатичные, со вкусом одетые телки: одна толстая, одна, как часто писал Буковски, была без жопы. Последнюю я сразу же вычеркнул из своей жизни и ни разу больше не смотрел в ее сторону, чем, наверное, ее злил, а быть может она и не заметила этого (я часто наивен, но мне похуй, честно). Толстая спорила с моим “другом”, которого я не знал как зовут, на тему любви, семьи и детей. Я чуть не проблевался прямо на стол.

Молчал целых полчаса. Слушал и подслушивал. Толстая, красная и рыхлая, вдруг повернувшись ко мне спросила:

- Тебе, что с нами не интересно?

Уверен, что она не ожидала услышать мое самое честное “Именно так” в ответ. Она цикнула, отсербнула своими обветренными губами мартини и отвернувшись стала что-то искать в сумочке. Я ликовал от искренности своего хамства. Черт, я правдив, и это никому не нравится. Зачем только детям говорят, что врать не хорошо? Я – хороший мальчик – никогда не вру (ну почти никогда).

Мой сосед, который никак не мог заткнуться шлифовал второй час мои уши. Он рассказывал свое мнение о каких-то книгах. Боже, ну почему люди никак не могут понять, что мне глубоко насрать на субъективные мысли всех других. Мне на все – похуй. Боже, если он завтра станет немым, пожалуй, я сказал бы спасибо.

В десять я вышел на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха и дать возможность отдохнуть ушам. Прикрыв глаза я почувствовал пульс в своей голове. Когда я открыл глаза рядом со мной стояла блондинка с синими ногтями и почти без груди. Она смотрела не на меня, курила и молчала. Была мила и совсем не походила на тех, кто остался там, откуда мы ушли.

Пожалуй, это был самый лучший диалог за вечер. Без слов. Лишь про себя молчал я:

… интересно как ее звать?… она тоже чувствует мой пульс в голове?… ей бы подошло имя Виктория.. у нее наверное есть муж и куча любовников.. я зуб даю, что она читает Пруста.. я уверен она читает Пруста… и слушает Тома Уэйтса… пожалуй, я бы в нее влюбился и посвятил пару тройку стихов.. боже, какая задница…

Она докурила, ушла и я ее больше никогда не видел. Пожалуй, вечер удался.

…

А утром проснулся с мыслями о ней.

Из ультразвука разразился вой.

Она рыдала навзрыд, глотала ртом воздух, задыхалась и высмаркивалась мимо платка. Иногда поворачивалась ко мне. Полными глазами слез искала во мне хоть что-то, что еще любила.

Ей было очень обидно.

За эту квартиру без телевизора (который я запретил), за все наши скандалы из-за детей (которых я не хотел), за то, что я не общаюсь с ее друзьями (редкие дебилы с извращенным чувством юмора, одноклеточные животные куда более приятные собеседники), за постоянный бардак в личном кабинете и за то, что много пью и так часто смотрю на других женьщин. За то, что когда пишу – меня лучше не трогать. За то, что я не разрешаю ей читать то, что я пишу. За все это и еще много другого.

У нее накопилось (ну почему именно сегодня? почему не, скажем, послезавтра?).

Ей было жаль себя. Она догадывается, что достойна лучшего. А я это знаю. Никто в этом мире не понимает, что держит нас вместе уже третий год. Пожалуй, один лишь Господь Бог предполагает. Смешной он все-таки парень.

- За что мне это?

Я посмотрел на нее отсутствующим взглядом. Мельком увидел ее лицо. Боже, это самые искренние и милые слезы, которые я когда-либо видел. Она была лиловой, вся блестела и шмыгала своим аккуратненьким сморщенным носиком. У нее были самые красивые заляпанные туше ладошки, домашние штаны со следами помады и надетая на голое тело моя рубашка. В клетку.

Я улыбнулся ей и вышел на кухню.

- Ты ублюдок! Куда пошел?
- У нас закончилось пиво…
- Я тебя ненавижу
- Я знаю. За это я тебя и люблю, честно.

Вой перерос в ультразвук. А я просто вышел за пивом.

Раз-два-три. Вдох внутрь себя. Пауза. Выдох. Сладкие ништяки вдыхает улица. Снимаем колпак. Бежим.

Надо что-то менять. Я очень устал от того, что я делаю. Нужен новый вектор, мой нынешний путь ни к черту. Вернее – к черту! Шесть лет большими и уверенными шагами я шел к самореализации под грифом “гранж”. И вот, когда осталось совсем немного, но нет никаких сил и куда проще вернуться назад и попробовать начать все с начала, чем дойти до финиша.

Да и что там на финише? Смерть в апреле там.

Жить очень тяжело. Тяжело выбирать. Дико тяжело не знать куда идти теперь.

Вы знаете, я сегодня впервые за последние лет шесть послушал Цоя! Юношеский максимализм уже поубавился, но воспоминания, связанные с этим человеком никуда не денутся. Как и не денется внутри меня кусочек Майка Науменко и еще двух-трех десятков лиц. Может это мой новый вектор.

“… ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?…”

А нет сил быть сильным. Гранжером меня крестили два Питерских панка под мостом, когда слово панк было настолько нарицательным, что я кайфовал от отвращения к себе. У тебя есть хаер и больше нихуя у тебя нет. Назвали меня не спроста, просто они очень сильно удивились, что я прусь от Alice In Chains, Pearl Jam, Nirvana и Soundgarden (большая четверка гранжа из Сиэтла), оттого и получил погремуху. Заслужено. Наверное я единственный в этом городе, кто так долго и самоуверенно шел по этой дорожке. Не получилось, каюсь.

И дело не в татуировке Курта Кобейна или надписи rock’n'roll на моем теле. Все дело значительно глубже. Недавно я пересмотрел Unplugged Alice In Chains и увидел в глазах Лейна Стейли пустоту.. ту, что уже есть внутри меня, значительно меньше.. но дойдя до конечной остановки – я стал бы таким же. А после этого не живут.

Лишь смерть в апреле.

Вдох. Глубоко. Сидишь, думаешь. Выдох.